Ткач — чем занимался и в каких документах его искать

Ткач — это работник, который ткёт полотно на стане: превращает нити основы и утка в холст, сукно, пестрядь или другую ткань. В узком, бытовом смысле так называли любого крестьянина, который ткал полотно дома для собственной семьи в межсезонье — это был обычный домашний навык, а не отдельная профессия, и в документах он почти никак не фиксировался. С развитием кустарного промысла на скупщика словом «ткач» стали обозначать и того, кто работал на своём стане дома, но сдавал готовый товар посреднику за плату, — такое занятие уже попадало в земскую статистику как промысел хозяйства. С середины XIX века, когда в текстильных губерниях выросли крупные фабрики, «ткач» стал ещё и официальной фабричной должностью — наёмным рабочим, который обслуживал механический ткацкий станок, числился в штате предприятия, получал расчётную книжку и подчинялся нормам фабричного законодательства. Поэтому, встретив слово «ткач» в семейном предании или документе, важно сразу уточнить, о каком именно из трёх положений речь — иначе поиск уведёт не в тот архивный фонд.

Главное различие — в форме организации труда и в объёме документов, которые остаются после человека. Кустарь-ткач работал на собственном стане у себя дома, обычно в светёлке — светлом верхнем помещении избы или небольшой отдельной постройке. Сырьё он получал от скупщика через раздаточную контору и туда же сдавал готовое полотно, получая плату сдельно, по количеству и качеству товара. Формального трудового найма при этом не возникало: кустарь оставался крестьянином, ведущим собственное хозяйство, а ткачество было для него побочным промыслом наравне с земледелием. Фабричный рабочий, напротив, был официально принят на предприятие: на него заводили личное дело, выдавали расчётную книжку с указанием расценок и штрафов, на него распространялись правила внутреннего распорядка и надзор фабричной инспекции. Он работал не на своём стане, а на станке, принадлежащем заводу, по установленному графику, и в случае травмы, спора об оплате или увольнения дело могло дойти до документально зафиксированного разбирательства. Кустарь оставлял след прежде всего в земской статистике, фабричный рабочий — в делопроизводстве самого предприятия, и это разные архивные пласты, которые нужно искать порознь.

Основных источников четыре, и все они связаны с тем, что фабрика как учреждение была обязана вести делопроизводство. Первый — документы фабричной инспекции и заводоуправлений: списки рабочих по цехам, штрафные журналы, дела о несчастных случаях на производстве, переписка предприятия с надзорными органами по условиям труда. Второй — расчётные книжки рабочих: персональный документ, в который вносили расценки за выработку, штрафы, авансы и окончательные расчёты; рабочий был обязан хранить книжку при себе, и она — один из немногих документов, где фамилия конкретного ткача стоит рядом с датами и суммами. Третий — посемейные списки, которые фиксируют состав семьи и сословную принадлежность независимо от того, где человек фактически работал: они помогают связать фабричного рабочего с его родным селением. Четвёртый — метрические книги фабричных приходов: при крупных текстильных предприятиях нередко существовал свой церковный приход, и крестины, венчания и отпевания рабочих и их детей записывались именно там, а не в метрике родной деревни. На практике у фабричного рабочего личное дело и расчётная книжка сохраняются чаще, чем у крестьянина-единоличника, потому что фабрика вела учёт по закону, а единоличное хозяйство — нет.

Исторический центр русского текстильного производства — Владимирская, Московская, Костромская и Тверская губернии, где ткачество было не занятием отдельных мастеров, а массовым промыслом, определявшим уклад целых волостей. Во Владимирской губернии сложился район вокруг Иваново-Вознесенска, который современники называли ситцевым краем: там ткацкий стан стоял почти в каждом крестьянском доме, а само село постепенно разрасталось в промышленный посёлок вокруг красильных и ткацких заведений. В Московской губернии текстильные промыслы концентрировались вокруг ряда торгово-промышленных сёл и подмосковных фабричных посадов. В Костромской и Тверской губерниях кустарное и фабричное ткачество также формировало целые промысловые районы, где скупщики держали раздаточные конторы, а позже вырастали фабричные корпуса на месте прежних светёлок. Практическое следствие для поиска: если предок происходит из одной из этих губерний и в семье сохранилось предание о ткачестве, стоит в первую очередь смотреть земскую статистику по волости и, отдельно, документы ближайших текстильных предприятий — крестьянин мог быть приписан к своему селению, а работать в соседнем уезде или даже другой губернии, и ревизская сказка этого расхождения не покажет.

Отчасти да, но однозначного правила нет. Фамилии Ткач и Ткачёв действительно нередко восходят к ремеслу — прямому предку, который ткал полотно и получил соответствующее прозвание, впоследствии закрепившееся за родом. Но так же часто фамилия появлялась по другим причинам: по прозвищу человека, который просто жил рядом с ткачами или чем-то напоминал их манерой поведения, по имени отца, которого когда-то звали Ткачом без связи с занятием, или по фамилии владельца, если крепостной крестьянин получил её от помещика. Форма без окончания — Ткач — характерна для южнорусских и украинских земель, где профессиональные прозвания часто сохранялись в исходном виде, тогда как Ткачёв с патронимическим суффиксом — более типичная русская форма; это полезное лингвистическое наблюдение, но не документальное доказательство ремесла предка. Массовость обеих фамилий в поисковых запросах объясняется не тем, что все их носители — потомки ткачей, а тем, что механизмов появления таких фамилий было несколько, и ремесло — лишь один из них. Подтвердить занятие предка может только прямая запись в источнике: указание промысла в земской переписи, должность в списке фабричных рабочих или запись в расчётной книжке, а не сама по себе форма фамилии.

Светёлка — это светлое верхнее помещение крестьянской избы или отдельная небольшая постройка, где несколько ткачей работали за станами вместе; название происходит от хорошего освещения, которое было необходимо для точной ручной работы с нитью, особенно в тёмное время года. Раздаточная контора — контора скупщика-предпринимателя, который организовывал труд кустарей без строительства собственной фабрики: он раздавал крестьянам сырьё — пряжу или уже подготовленную основу — и принимал у них готовое полотно, выплачивая деньги сдельно, по количеству и качеству сданного товара. Эта система в исторической литературе называется рассеянной мануфактурой: производство остаётся домашним и территориально разбросанным по множеству дворов, но организационно и финансово подчинено одному хозяину, который контролирует рынок сбыта и устанавливает расценки. Для генеалогического поиска светёлки и раздаточные конторы важны тем, что они существовали на переходной стадии между чисто домашним ткачеством, которое почти не документировалось, и фабричным трудом с полным делопроизводством; след такого промысла нужно искать прежде всего в земских подворных переписях, где отдельно фиксировали побочные занятия крестьянского хозяйства.

Прямого универсального признака нет, но есть несколько ориентиров, которые стоит проверить по порядку. Сначала посмотрите ревизскую сказку или посемейный список: если предок записан просто крестьянином без указания промысла, вероятнее всего речь о домашнем ткачестве на себя, которое отдельно почти нигде не фиксировалось. Затем проверьте земскую подворную перепись по своей волости: если в описании хозяйства упомянут промысел — число станов, связь со скупщиком, примерный доход от продажи полотна, — это признак кустарного ткачества на раздаточную контору. Если же в семье сохранились расчётная книжка, упоминание конкретного предприятия или запись о работе «на фабрике», нужно смотреть документы фабричной инспекции и заводоуправления того текстильного района, откуда происходит род, а также метрические книги фабричного прихода, если такой существовал при предприятии. Важно помнить, что сословная приписка и фактическое место работы часто расходились: крестьянин мог числиться в родном селении по ревизии, а трудиться на фабрике в соседнем уезде, и без понимания этого расхождения легко искать документы не там, где они на самом деле хранятся.

Потому что сословная принадлежность и род занятий в дореволюционной России были разными категориями и менялись независимо друг от друга. Крестьянин был приписан к своему сельскому обществу — эта приписка определяла, где он платит подати, где числится по ревизии и куда обязан вернуться в случае необходимости, — но сама по себе она не запрещала уходить на заработки, включая работу на фабрике в другом уезде или даже другой губернии. Переход в мещанское или другое городское сословие требовал отдельной процедуры и не происходил автоматически просто потому, что человек много лет проработал ткачом на предприятии. Поэтому в документах фабрики рабочий значился по должности — ткач, — а в ревизской сказке или посемейном списке того же человека продолжали записывать крестьянином определённого селения, и оба документа при этом были формально верны, просто описывали разные стороны его положения: юридическое сословие и фактический труд. Для генеалогического поиска это означает, что нельзя ограничиваться только фабричными делами или только материалами по месту приписки — нужны оба пласта источников, чтобы увидеть полную картину: кем предок числился по закону и чем он на самом деле зарабатывал на жизнь.